Когда в комнату входит кто-то очень родной и близкий, то присутствие это мы всегда можем явственно ощутить. Даже, если находимся спиной к двери. Аромат духов, шелест одежды, даже характерное движение воздуха, вызванное привычными и знакомыми нам до душевного трепета движениями — эти неуловимые для других людей вещи способны пробудить в нас незаметное постороннему глазу, но очень мощное движение. Движение навстречу общению с родным нам человеком, которое прямо сейчас (вот-вот — только повернуться лицом к двери!) готово заполнить радостью и внутренним ликованием.
Тоже самое произошло со мной, когда мне удалось породниться с трезвостью.
Конечно, внутренний мир алкоголика, прилипшего к распутному образу жизни, как язык незадачливого ребёнка к железной дверной ручке на морозе, не мог сразу вместить в себя всю искренность восторга от этой удивительной встречи. Только-только придя в общину трезвости я не понимал, и даже не старался понимать, что дана эта встреча свыше, что тем самым проявлена ко мне – слабому, забитому пьянством и развратом, но всё ещё кичащегося своим безумным гонором человеку — великая Милость. Кем? На тот момент я над этим даже не задумывался.
Зато внутренние перемены в себе я чувствовал и ощущал очень остро: почти по-звериному, «холкой» – как крепко забывший, что такое тепло и покой волчонок. Может быть потому и осталось вечно живым это воспоминание о моём первом трезвом пикнике, который у меня случился после почти 13 лет пьянства…
Представьте на минуту, что испытывает человек, впервые оказавшийся на церковной колокольне. Звонарь с заразительной бойкостью дёргает за верёвочки, наступает на стремена-рычаги больших колоколов. Гостей звук поначалу оглушает, даже где-то прижимает к полу. Но несмотря на всю мощь, слуха он не отнимает! Это удивляет и постпенно заставляет внутренне распрямиться, стать частью гармонии поразительного чистоголосия перезвона. А когда приходит время спускаться с колокольни, ловишь себя на мысли — я должен побывать здесь ещё!..
Также было со мной и на первых трезвых «шашлыках», устроенных общиной трезвости. Поначалу меня прижимало к наработанной годами привычке, которая твердила: «Что здесь может тебя заинтересовать без выпивки или «косяка»? У тебя же элементарно нет ни сил, ни умения радоваться жизни! Вот был бы «допинг» – другое дело: сразу кайф, сразу кураж, сразу ты красавчик…». Но та гармония не испорченного никаким допингом отдыха , которую создавали вокруг меня общинники, заставляла выпрямится и не поверить голосу привычки — врёшь, умею я радоваться, только забыл, как это делается и зачем это нужно!
Как же важно было для излечения этого «склероза» то, что трезвость для окружающих меня на пикнике людей была естественной атмосферой отдыха! Ведь раньше если я и отказывался от выпивки, то только, чтобы кому-то что-то доказать, или надеть на себя маску приличия. Исправление было только видимостью, вся внутренняя гниль лишь прикрывалась газеткой. И из под неё время от времени попахивало: когда я, сидя на редком трезвом празднике, рычал что-то невнятно-озлобленное в ответ на предложение повеселиться, или затравленно смотрел на часы, ожидая — когда эти мучительные для меня трезвые посиделки наконец-то закончатся?
А с общинниками было всё наоборот – просто и хорошо. Никто нарочито не предлагал тебе улыбаться («а чего мы такие грустные?»), – и улыбка на лице возникала сама собой. Никто не лез с душевными разговорами («знаешь, старик, я тебя ой-ой-ой как понимаю!»)— они возникали, казалось, сами собой. Никто не гнал за дровами для костра, не уговаривал принести воды, разжечь баню и прочее — всё это хотелось сделать самому. Согласитесь, удивительное чувство для человека, привыкшего к постоянному многолетнему «расслабону»!
Все перечисленные стремления накапливались постепенно, словно ледяная родниковая вода в чаше. И потом — ууух!… Не знаю как это случилось, но будто на меня эту «воду» кто-то выплеснул. Свежесть её обожгла, потому я так крепко и запомнил этот момент — когда меня окатило трезвостью. Внутренне я сморщился от страха, что сейчас простужусь, застужусь, покалечусь, или ещё чего со мной страшное случится… Но через какое-то совсем короткое время я почувствовал то, что было давно утеряно.
Внутреннее тепло. Оно пробежало невесомым, почти воздушным, но очень внятным движением по всем моим аксонам, нейронам, жилочкам и поджилочкам, . Это был момент, когда я перестал сторониться трезвости. Вдруг для меня она перестала быть уделом фанатиков с извращённым представлением о здоровом образе жизни, и превратилась в здравую норму человеческого бытия. Причём превращение это случилось так завораживающе очевидно, что мне показалось даже, будто я, стоя на ногах, даже немного присел. Я словно «пощупал» то ликование, которое даёт чувство родства с трезвостью. Я узнал и понял, что оно уже вошло в комнатку моей души — оставалось лишь повернуть голову и начать общение.
После, многожды возвращаясь к тому эпизоду, я честно пытался обвинить себя в мистической неуравновешенности. Но всякий раз обвинение рассыпалось. И вот почему. В таком же, что и тогда, на пикнике, исцелённом состоянии я пребываю каждый раз, когда окунаюсь в святой источник во время очередной паломнической поездки. Или когда появляется возможность бескорыстно потрудиться — в храме ли, дома ли, на даче у кого-то из друзей… Или когда мы готовим спектакль в общинном театре, программу в общинном хоре. Или когда просто смотрю на свою пятимесячную дочку. Бог знает, но, думаю, этого комочка жизни не было бы на свете, не породнись я три года назад с трезвостью на тех самых общинных «шашлыках».
Спаси Господи!